Стихи были либо знакомые либо скверные

СТИХИ ИОСИФА БРОДСКОГО ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ

стихи были либо знакомые либо скверные

Сначала машина двигалась скачками, и я был озабочен тем, чтобы . Стихи были либо знакомые, либо скверные, но из глаз многочисленных. были они. 16— в дни. постройки. и ковки. 26— где путались. правда. и кривда. 77— Ты делу,. браток, 34— Приехал —. слеза у знакомых картин Стихи о советском паспорте (стр. 68) сдавайся буря скверная. Иногда Бродский писал друзьям и знакомым письма в стихах. и с согласия адресата были опубликованы редактором-составителем А. Сумеркиным в литературном сборнике «Портфель», За скверной полосой.

Если не считать бормотания изобретателей, было довольно тихо. На углу двое юношей возились с каким-то механическим устройством. Это закон развития общества.

Вопреки бюрократам вроде Чинушина и консерваторам вроде Твердолобова". Другой юноша нес свое: Но я не знаю пока, как использовать регенерирующий реактор на субтепловых нейтронах. Как быть с реактором? Тротуар вынес меня на огромную площадь, забитую людьми и уставленную космическими кораблями самых разнообразных конструкций. Я сошел с тротуара и стащил машину. Сначала я не понимал, что происходит. Играла музыка, произносились речи, тут и там, возвышаясь над толпой, кудрявые румяные юноши, с трудом управляясь с непокорными прядями волос, непрерывно падающими на лоб, проникновенно читали стихи.

Стихи были либо знакомые, либо скверные, но из глаз многочисленных слушателей обильно капали скупые мужские, горькие женские и светлые детские слезы. Суровые мужчины крепко обнимали друг друга и, шевеля желваками на скулах, хлопали друг друга по спинам. Поскольку многие были не одеты, хлопание это напоминало аплодисменты. Два подтянутых лейтенанта с усталыми, но добрыми глазами протащили мимо меня лощеного мужчину, завернув ему руки за спину.

Мужчина извивался и кричал что-то на ломаном английском. Кажется, он всех выдавал и рассказывал, как и за чьи деньги подкладывал мину в двигатель звездолета. Несколько мальчишек с томиками Шекспира, воровато озираясь, подкрадывались к дюзам ближайшего астроплана.

Толпа их не замечала. Скоро я понял, что одна половина толпы расставалась с другой половиной. То было что-то вроде тотальной мобилизации. Из речей и разговоров мне стало ясно, что мужчины отправлялись в космос — кто на Венеру, кто на Марс, а некоторые, с совсем уже отрешенными лицами, собирались к другим звездам и даже в центр Галактики. Женщины оставались их ждать. Многие занимали очередь в огромное уродливое здание, которое одни называли Пантеоном, а другие — Рефрижератором. Я подумал, что поспел вовремя.

Из речей и разговоров мне стало ясно, что мужчины отправлялись в космос - кто на Венеру, кто на Марс, а некоторые, с совсем уже отрешенными лицами, собирались к другим звездам и даже в центр Галактики.

стихи были либо знакомые либо скверные

Женщины оставались их ждать. Многие занимали очередь в огромное уродливое здание, которое одни называли Пантеоном, а другие - Рефрижератором. Я подумал, что поспел вовремя. Опоздай я на час, и в городе остались бы только замороженные на тысячи лет женщины. Потом мое внимание привлекла высокая серая стена, отгораживающая площадь с запада. Из-за стены поднимались клубы черного дыма.

С каждой минутой мне становилось все скучнее и скучнее.

Аpкадий и Боpис Стругацкие. Понедельник

Все вокруг плакали, ораторы уже охрипли. Рядом со мной юноша в голубом комбинезоне прощался с девушкой в розовом платье. Потом над толпой грянули сводные оркестры, нервы мои не выдержали, я прыгнул в седло и дал газ. Я еще успел заметить, как над городом с ревом взлетели звездолеты, планетолеты, астропланы, ионолеты, фотонолеты и астроматы, а затем все, кроме серой стены, заволоклось фосфоресцирующим туманом. После двухтысячного года начались провалы во времени.

Я летел через время, лишенное материи. В таких местах было темно, и только изредка за серой стеной вспыхивали взрывы и разгорались зарева. Время от времени город вновь обступал меня, и с каждым разом здания его становились выше, сферические купола становились все прозрачнее, а звездолетов на площади становилось все меньше. Из-за стены непрерывно поднимался дым. Я остановился вторично, когда с площади исчез последний астромат.

Шумных парней в комбинезонах не. По улицам по двое и по трое скромно прогуливались какие-то бесцветные личности, одетые либо странно, либо скудно. Насколько я понял, все говорили о науке. Кого-то намеревались оживлять, и профессор медицины, атлетически сложенный интеллигент, очень непривычно выглядевший в своей одинокой жилетке, растолковывал процедуру оживления верзиле биофизику, которого представлял всем встречным как автора, инициатора и главного исполнителя этой затеи.

Где-то собирались провертеть дыру сквозь Землю. Проект обсуждался прямо на улице при большом скоплении народа, чертежи рисовали мелком на стенах и на тротуаре. Я стал было слушать, но это оказалась такая скучища, да еще пересыпанная выпадами в адрес незнакомого мне консерватора, что я взвалил машину на плечи и пошел прочь.

Меня не удивило, что обсуждение проекта сейчас же прекратилось и все занялись делом. Но зато, едва я остановился, начал разглагольствовать какой-то гражданин неопределенной профессии. Ни к селу ни к городу он повел речь о музыке. Они смотрели ему в рот и задавали вопросы, свидетельствующие о дремучем невежестве.

Вдруг по улице с криком побежал человек. За ним гнался паукообразный механизм. Судя по крикам преследуемого, это был "самопрограммирующийся кибернетический робот на тригенных куаторах с обратной связью, которые разладились и Ой-ой, он меня сейчас расчленит!.

Видимо, никто не верил в бунт машин. Из переулка выскочили еще две паукообразные металлические машины, ростом поменьше и не такие свирепые на вид. Не успел я ахнуть, как одна из них быстро почистила мне ботинки, а другая выстирала и выгладила носовой платок. Подъехала большая белая цистерна на гусеницах и, мигая многочисленными лампочками, опрыскала меня духами. Я совсем было собрался уезжать, но тут раздался громовой треск и с неба на площадь свалилась громадная ржавая ракета.

В толпе сразу заговорили: Это она стартовала двести восемнадцать лет тому назад, о ней уже все забыли, но благодаря эйнштейновскому сокращению времени, происходящему от движения на субсветовых скоростях, экипаж постарел всего на два года!

Я проходил это в школе во втором классе. Из ржавой ракеты с трудом выбрался одноглазый человек без левой руки и правой ноги. На лицах начали расцветать улыбки. То ли не поняли его, то ли сделали вид, что не понимают. Увечный астролетчик стал в позу и разразился речью, в которой призывал все человечество поголовно лететь на планету Хош-ни-Хош системы звезды Эоэллы в Малом Магеллановом облаке освобождать братьев по разуму, стенающих он так и сказал: Рев дюз заглушил его слова.

На площадь спускались еще две ракеты, тоже ржавые. Из Пантеона-Рефрижератора побежали заиндевевшие женщины. Я понял, что попал в эпоху возвращений, и торопливо нажал на педаль. Город исчез и долго не появлялся. Осталась стена, за которой с удручающим однообразием полыхали пожары и вспыхивали зарницы. Странное это было зрелище: Но вот, наконец, разгорелся яркий свет, и я сейчас же остановился.

Вокруг расстилалась безлюдная цветущая страна. Плывет в глазах холодный вечер, Дрожат снежинки на вагоне, Морозный ветер, бледный ветер Обтянет красные ладони, И льется мед огней вечерних И пахнет сладкою халвою, Ночной пирог несет сочельник Над головою. Твой новый год по темно-синей Волне средь моря городского Плывет в тоске необьяснимой, Как будто жизнь начнется снова, Как будто будет свет и слава, Удачный день и вдоволь хлеба, Как будто жизнь качнется вправо, Качнувшись влево. Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение, Над сумеречными деревьями звенящие, звенящие голоса.

В сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно, В сумеречном воздухе исчезающие небеса. Блестящие нити дождя переплетаются среди деревьев И негромко шумят, и негромко шумят в белесой траве, Слышишь ли ты голоса, видишь ли ты волосы с красными гребнями, Маленькие ладони, поднятые к мокрой листве. Только мокрые листья летят на ветру, спешат в рощи, Улетают,словно слышат издали какой-то осенний зов, "проплывают облака Проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит.

Привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем, Среди черных ветвей облака с голосами, с любовью Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение, Блестящие нити дождя переплетаются, звенящие голоса, Возле узких вершин в новых сумерках на мгновение Видишь сызнова, видишь сызнова угасающие небеса.

Проплывают облака, проплывают, проплывают, проплывают над рощей, Где-то льется вода, только плакать и петь, вдоль осенних оград, Все рыдать и рыдать, и смотреть все вверх, быть ребенком ночью, И смотреть все вверх, только плакать и петь, и не знать утрат. Где-то льется вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных, В новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить. Гулкий топот копыт по застывшим холмам - это не с чем сравнить.

Это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить, Там куда-то во тьму от дороги твоей обегает ручей, Где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей. Ну и скачет же он по замерзшей траве, растворяясь впотьмах, Возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах, Мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьет по лицу, Говоря сам с собой, растворяется в черном лесу. Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов не отыщется след, Даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет, Все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать, Кто там скачет в холмах, я хочу это знать, я хочу это знать.

Кто там скачет, кто мчится над хладною мглой, говорю, Одиноким лицом повернувшись к лесному царю - Обращаюсь к природе от лица треугольных домов, Кто там скачет один, освещенный царицей холмов. Но еловая готика русских равнин поглощает ответ, Из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет, Кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес По застывшей траве мимо черных кустов.

Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд, Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд, Кто глядит на себя, отраженного в черной воде, Тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте, Нет, не думай, что жизнь -- это замкнутый круг небылиц, Ибо сотни холмов -- поразительный круп кобылиц На которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ, Засыпая, во сне, мы стремительно мчимся на юг.

Обращаясь к природе -- это всадники мчатся во тьму, Создавая свой мир по подобию вдруг своему От бобровых запруд, от холодных костров пустырей До громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей. Все равно -- возвращенье, все равно, даже в ритме баллад Есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат.

Даже если творец на иконах своих не живет и не спит, Появляется вдруг сквозь еловый собор что-то вроде копыт.

Ты мой лес и вода, кто обжедет, а кто, как сквозняк, Проникает в тебя, кто глаголит, а кто обиняк, Кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече, Кто лежит в темноте, на песке, в леденящем ручье, Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь, Потому, что не жизнь, а другая какая-то боль Приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна, Лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна. В письме на юг г. Господи, -- я говорю, -- помоги, помоги ему, Я дурной человек, но ты помоги, я пойду, я пойду прощусь, Господи, я боюсь за него, нужно помочь, я ладонь подниму, Самолет летит, господи, помоги, я боюсь.

Я боюсь за. Из распахнутых окон телефоны звонят, И квартиры шумят, и деревья листвы полны, Солнце светит в дали, солнце светит в горах, над ним, В этом городе вновь настали теплые дни. Помоги мне не быть, помоги мне не быть здесь одним. Пробегай, пробегай, ты -- любовник, и здесь тебя ждут, Вдоль решеток канала пробегай, задевая рукой гранит. Ровно плещет вода, на балконах цветы цветут, Вот горячей листвой над балконом каштан шумит; С каждым днем за спиной все плотней закрываются окна составленных лет, Кто-то смотрит вслед за стеклом, все глядит холодней, Впереди, кроме улиц твоих, никого, ничего уже нет, Как поверить, что ты проживешь еще столько же дней.

Потому то все чаще, все чаще ты смотришь назад, Значит, жизнь -- только утренний свет, только сердца умеренный стук; Только горы стоят, только горы стоят в твоих белых глазах, Это страшно узнать -- никогда не вернешься на юг. Так прощайте же горы. Словно тысячи рек умолкают на миг, умолкают на миг, на мгновенье вокруг Я запомню себя, там, в горах, посреди ослепительных стен, Там внизу человек, это я говорю, в моих письмах на юг.

Добрый день, моя смерть, добрый день, добрый день, добрый день. Вот улица с осенними дворцами, Но не асфальт, -- покрытая торцами, Друзья мои, вот улица для. Здесь бедные любовники, легки, Под вечер в парикмахерских толпятся, И сигареты белые дымятся, И белые дрожат воротники. Вот книжный магазин, но не богат Любовью, путешествием, стихами, И на балконах звякают стаканы, И занавеси тихо шелестят. Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух: Вот возгласы и платьев стук нарядный.

Как эти звуки родины приятны И коротко желание услуг. Все жизнь не та, все кажется: Скорей от этой ругани подстрочной. Вот фонари под вывеской молочной, Коричневые крылышки дверей. Вот улица, вот улица, не редкость - Одним концом в коричневую мглу, И рядом детство плачет на углу, А мимо все проносится троллейбус.

Когда-нибудь, со временем, пойму, Что тоньше, поучительнее даже, Что проще и значительней пейзажа Не скажет время сердцу моему. Но до сих пор обильностью врагов Меня портрет все более заботит.

И вот теперь по улице проходит Шагами быстрыми любовь. Не мне спешить, не мне бежать вослед И на дорогу сталкивать другого И жить не. Вы сами видите -- он крыльями разводит. Друзья мои, вот комната. Вот комната любви, диван, балкон, И вот мой стол -- вот комната искусства. А по торцам грузовики трясутся Вдоль вывесок и розовых погон Пехотного училища. Вот комната, не знавшая детей, Вот комната родительских кроватей.

А что о ней сказать? Вы знаете, ко мне А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался. Друзья мои, вот улица и дверь В мой красный дом, вот шорох листьев мелких На площади, где дерево и церковь Для тех, кто верит господу. Друзья мои, вы знаете, дела, Друзья мои, вы ставите стаканы, Друзья мои, вы знаете -- пора,- Друзья мои с недолгими стихами.

Друзья мои, вы знаете, как странно Друзья мои, ваш путь обратно прост Друзья мои, вот гасятся рекламы. Вы знаете, ко мне приходит гость. Как шепоты, как шелесты грехов, Как занавес, как штора, одинаков, Как посвист ножниц -- музыка шагов, И улица -- как белая бумага. То гаммельн или снова петербург, Чтоб адресом опять не ошибиться И за углом почувствовать испуг, Но за углом висит самоубийца. Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость. Гость лестницы, единственной на свете, Гость совершенных дел и маленьких знакомств, Гость юности и злобного бессмертья.

Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, Вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид -- сих маленьких морей. Единый гость и цели и движенья. Гость памяти моей, поэзии моей, Великий гость побед и униженья.

Вот вам приятель -- гость. Все та же пара рук. Не завсегдатый гость, но так на вас похож, И только имя у него -- отказ. Романс Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, Недалеко, за цинковой рекой. Ах, улыбнись в оставленных домах, Я различу на улицах твой взмах. Недалеко, за цинковой рекой, Где стекла дребезжат наперебой И в полдень нагреваются мосты, Тебе уже не покупать цветы.

Ах, улыбнись в оставленных домах, Где ты живешь средь вороха бумаг И запаха увянувших цветов, Мне не найти оставленных следов. Я различу на улицах твой взмах, Как хорошо в оставленных домах Любить других и находить других, Из комнат бесконечно дорогих, Любовью умолкающей дыша, Навек уйти, куда-нибудь спеша. Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, Когда на миг все люди замолчат.

Недалеко за цинковой рекой Твои шаги на целый мир звучат. Останься на нагревшемся мосту, Роняй цветы в ночную пустоту, Когда река, блестя из темноты, Всю ночь несет в голландию цветы. Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона Металлический зов в полночь Слетает с петропавловского собора, из распахнутях окон в переулках мелодически звякают деревянные чася комнат, в радиоприемниках звучат гимны. Все стихает, Родной шепот девушек в подворотнях Стихает, и любовники в июле спокойны.

Ты стоишь на мосту и слышишь, Как стихает и меркнет и гаснет Целый город. Играй, играй, диззи гиллеспи, Джерри маллиген и ширинг, ширинг, В белых платьях, все мы там в белых платьях И в белых рубахах На сорок второй и на семьдесят второй улице Там, за темным океаном, среди деревьев, Над которыми с зажженными бортовыми огнями Летят самолеты, За океаном, Хороший стиль, хороший стиль Этот вечер. Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Что там вытворяет джерри, Баритон и скука, и так одиноко, Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Звук выписывает эллипсоид, так далеко за океаном, и если теперь черный гарнер колотит руками по черно-белому ряду, Все становится понятным.

Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Какой ударник у старого монка И так далеко, За океаном, Боже мой, боже мой, боже мой, Это какая-то охота за любовью, Все расхватано, но идет охота, Боже мой, боже мой, Это какая-то погоня за нами, погоня за нами, Боже мой, Кто это болтает со смертью, выходя но улицу, Сегодня утром, Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой. Ты бежишь по улице, так пустынно, никакого шума, Только в подворотнях, в подьездах, на перекрестках, В парадных, в подворотнях говорят друг с другом, И на запертых фасадах прочитанные газеты оскаливают заголовки, Все любовники в июле так спокойны, спокойны, спокойны.

Гаснут в комнатах теплых Ропот и блеск улыбки. Сколько осени в стеклах! А в осени -- столько скрипок! И в них, друг друга толкая, Печали поют, не смолкая.

За окнами лес и поле, Лес -- разговор сосновый. Тихо -- с неясной болью День умирает новый, Меркнет свет постепенно, Словно свечи шопена. Месяц в серебряной чаще, В теплом ночном тумане, Одетый в парик блестящий, Играет, как бах, на органе. А путь сверкающий млечный Ночные холмы обьемлет.

И этой музыке вечной Лесничество пране внемлет. Ропот дубов и грабов. Ламп и свечей мерцанье, Мерцанье улыбок храбрых. И крыши взмах черепичный Гудит, как рояль концертный, У каждой стены кирпичной Месяц поет бессмертный. Тропинка вьется, как в сказке. В листве золотистой вьется Серебряный след коляски. Серебряный месяц молча В затылок лошадке светит. Заснувший извозчик ночью В лесничество пране едет.

И звезды, как снег, заносят Крыльцо лесничества пране. Но каждой осенней раме, В нашей комнате грустной Сердцу биться мешая, В своем зеркальце узком Светит звезда большая. В тот вечер возле нашего огня Увидели мы черного коня. Не помню я чернее. Как уголь, были зубы у. Он черен был, как ночь, как пустота.

стихи были либо знакомые либо скверные

Он черен был от гривы до хвоста. Но черной по-другому уж была Спина его, не знавшая седла. Пугала чернота его копыт. Он черен был, не чувствовал теней, Так черен, что не делался темней. Так черен, как полуночная мгла. Так черен, как внутри себя игла. Так черен, как деревья впереди.

Как место между ребрами в груди. Как ямка под землею, где зерно. Но все-таки чернел он на глазах! Была всего лишь полночь на часах. Он к нам не приближался ни на шаг. В паху его царил бездонный мрак. Спина его была уж не видна. Не оставалось светлого пятна. Глаза его белели, как щелчок. Еще страшнее был его зрачок. Как будто он был чей-то негатив. Зачем же он, свой бег остановив, Меж нами оставался до утра.

Зачем не отходил он от костра. Зачем он черным воздухом дышал, Раздавленными сучьями шуршал. Зачем струил он черный свет из глаз? Он всадника искал себе средь. Был в лампочке повышенный накал, Невыгодный для мебели истертой, И потому диван в углу сверкал Коричневою кожей, словно желтой.

Стол пустовал, поблескивал паркет, Темнела печка, в раме запыленной Застыл пейзаж, и лишь один буфет Казался мне тогда одушевленным. Но мотылек по комнате кружил, И он мой взгляд с недвижимости сдвинул. И если призрак здесь когда-то жил, То он покинул этот дом. Стук Свивает осень в листьях эти гнезда Здесь в листьях Осень, стук тепла, Плеск веток, дрожь сквозь день, Сквозь воздух, Завернутые листьями тела Птиц горячи.

СТИХИ ИОСИФА БРОДСКОГО ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ

Ох, гнезда, гнезда, гнезда. В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем Теперь в тайге один вот след. О, гнезда, гнезда черные умерших! Гнезда без птиц, гнезда в последний раз Так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше.

Вот впереди, смотри, все меньше. Осенний свет свивает эти гнезда. В последний раз шагнешь на задрожавший мост. Смотри, кругом стволы, Ступай, пока не поздно Услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд. Августовские любовники Августовские любовники, Августовукие любовники проходят с цветами, Невидимые зовы парадных их влекут, Августовские любовники в красных рубашках с полуоткрытыми ртами Мелькают на перекрестках, исчезают в проулках, По площади бегут.

Августовские любовники В вечернем воздухе чертят Красно-белые линии рубашек, своих цветов, Распахнутые окна между черными парадными светят, И они все идут, все бегут на какой-то зов. Вот и вечер жизни, вот и вечер идет сквозь город, Вот он красит деревья, зажигает лампу, лакирует авто, В узеньких переулках торопливо звонят соборы, Возвращайся назад, выходи на балкон, накинь пальто. Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами, Голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш, Вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами, Никогда ни с кем, это ты себе говоришь.

Вот цветы и цветы, и квартиры с новой любовью, С юной плотью, всходящей на новый круг. Отдавая себя с новым криком и с новой кровью, Отдавая себя, выпуская цветы из рук. Новый вечер шумит, что никто не вернется, над новой жизнью, Что никто не пройдет под балконом твоим к тебе, И не станет к тебе, и не станет, не станет ближе Чем самим себе, чем к своим цветам, чем самим.

Июльское интермеццо Девушки, которых мы обнимали, С которыми мы спали, Приятели, с которыми мы пили, Родственники, которые нас кормили и все покупали, Братья и сестры, которых мы так любили, Знакомые, случайные соседи этажом выше, Наши однокашники, наши учителя, -- да, все вместе, -- почему я их больше не вижу, Куда они все исчезли?

Неужели все они мертвы, неужели это правда, Каждый, который любил меня, обнимал, так смеялся, Неужели я не услышу издали крик брата, Неужели они ушли, А я остался. Ну, звени, звени, новая жизнь, над моим плачем, К новым, каким по счету, любовям привыкать, к потерям, К незнакомым лицам, к чужому шуму и к новым платьям, Ну, звени, звени, закрывай предо мною Двери.

Ну, шуми надо мной, своим новым, широким флангом, Тарахти подо мной, отражай мою тень Своим камнем твердым, Светлым камнем своим маячь из мрака, Оставляя меня, оставляя меня моим мертвым.

Я как улисс. Зима, зима, я еду по зиме, Куда-нибудь по видимой отчизне, Гони меня, ненастье, по земле, Хотя бы вспять гони меня по жизни. Ну, вот москва и утренний уют В арбатских переулках парусинных, И чужаки попрежнему снуют В январских освещенных магазинах, И желтизна разрозненных монет, И цвет лица криптоновый все чаще, Гони меня: И не пойму, откуда и куда Я двигаюсь, как много я теряю Во времени, в дороге, повторяя: Ох, боже мой, какая ерунда.

Ох, боже мой, не многого прошу, Ох, боже мой, богатый или нищий, Но с каждым днем я прожитым дышу Уверенней, и сладостней, и чище. Мелькай, мелькай по сторонам, народ, Я двигаюсь, и кажется отрадно, Что, как улисс, гоню себя вперед, Но двигаюсь попрежнему обратно. Так человека встречного лови И все тверди в искусственном порыве: От нынешней до будущей любви Живи добрей, страдай неприхотливей.

Три главы глава 1 Когда-нибудь, болтливый умник, Среди знакомств пройдет зима, Когда в москве от узких улиц Сойду когда-нибудь с ума. На шумной родине балтийской Среди худой полувесны Протарахтят полуботинки По слабой лестнице войны, И дверь откроется. И с криком сдавленным обратно Ты сразу кинешься, вослед Его шаги и крик в парадном, Дома стоят, парадных нет, Да город этот ли, не этот, Здесь не поймают, не убьют, Сойдут с ума, сведут к поэту, Тепло, предательство, приют.

Куда ж идти, вот ряд оконный, Фонарь, парадное, уют, Любовь и смерть, слова знакомых, И где-то здесь тебе приют. Ах, что вы говорите -- дальний путь.

Ах, нет, не беспокойтесь.

стихи были либо знакомые либо скверные

Безрадостную зимнюю зарю Над родиной деревья поднимают. Ладони бы пожать -- и до свиданья. Вези меня по родине, такси. Как будто бы я адрес забываю.

В умолкшие поля меня неси, Я, знаешь ли, с отчизны выбываю. Как будто бы я адрес позабыл: К окошку запотевшему приникну И над рекой, которую любил, Я расплачусь и лодочника крикну.

Езжай назад спокойно, ради бога. Я в небо погляжу и подышу Холодным ветром берега другого. Ну, вот и долгожданный переезд. Кати назад, не чувствуя печали. Когда войдешь на родине в подьезд, Я к берегу пологому причалю. Два сонета Великий гектор стрелами убит. Его душа плывет по темным водам, Шуршат кусты и гаснут облака, Вдали невнятно плачет андромаха. Теперь печальным вечером аякс Бредет в ручье прозрачном по колено, А жизнь бежит из глаз его раскрытых За гектором, а теплая вода Уже по грудь, но мрак переполняет Бездонный взгляд сквозь волны и кустарник.

Потом вода опять ему по пляс, Тяжелый меч, подхваченный потоком, Плывет вперед И увлекает за собой аякса. Мы снова проживаем у залива, И проплывают облака над нами, И современный тарахтит везувий, И оседает пыль по переулкам, И стекла переулков дребезжат. Когда-нибудь и нас засыплет пепел.

стихи были либо знакомые либо скверные

Так я хотел бы в этот бедный час Приехать на окраину в трамвае, Войти в твой дом, И если через сотни лет Придет отряд раскапывать наш город, То я хотел бы, чтоб меня нашли Оставшимся навек в твоих обьятьях, Засыпанного новою золой.

Диалог -там он лежит, на склоне. В каждой дубовой кроне Сотня ворон поет. Листва шуршит на ветру. Что ты сказал про крышу, Слов я не разберу. Слетают с небесных тронов Сотни его внучат. Ветер смеется во тьму. Что ты сказал о коронах, Слов твоих не пойму. Все, что он сделал: Уйми его, боже, уйми. Что же он делал на свете, Если он был с людьми.

Видишь облако в небе, Это его душа. Ушел, улетел он в ночь. Теперь он лежит, обнимая Корни дубовых рощ. Лежит он озера тише, Ниже всякой травы, Его я венчаю мглою. Корона ему под стать. Там он лежит с короной, Там я его забыл. Потом он звучит безучастно И тает потом в лесу. И вот, как тропинка с участка, Выводит меня в темноту. Вы поете вдвоем о своем неудачном союзе, Улыбаясь сейчас широко каждый собственной музе.

стихи были либо знакомые либо скверные

Тополя и фонтан, соболезнуя вам, рукоплещут, В теплой комнате сна в двух углах ваши лиры трепещут. Одинокому мне это все интересно и больно. От громадной тоски, чтобы вдруг не заплакать невольно, К молодым небесам за стеклом я глаза поднимаю, На диване родном вашей песне печально внимаю, От фонтана бегут золотистые фавны и нимфы, Все святые страны предлагают вам взять свои нимбы, Золотистые лиры наполняют аккордами зданье И согласно звучат, повествуя о вашем страданьи.

Это значит весь мир, -- он от ваших страстей не зависит, Но и бедная жизнь вашей бедной любви не превысит, Это ваша печаль -- дорогая слоновая башня: Исчезает одна, нарождается новая басня. Несравненная правда дорогими глаголет устами. И все громче они ударяют по струнам перстами. В костяное окно понеслась обоюдная мука К небесам и в аид -- вверх и вниз, по теории звука. Создавая свой мир, окружаем стеною и рвами Для защиты. Два всадника скачут в окрестных полях, Как будто по кругу, сквоз, рощу и гать, И долго не могут друг друга догнать.

То бросив поводья, поникнув, устав, То снова в седле возбужденно привстав, И быстро по светлому склону холма, То в рощу опять, где сгущается тьма.

Два всадника скачут в вечерней грязи, Не только от дома, от сердца вблизи, Друг друга они окликают, зовут, Небесные рати за рощу плывут.

И так никогда им на свете вдвоем Сквозь рощу и гать, сквозь пустой водоем, Но ехать ввиду станционных постов, Как будто меж ними не сотня кустов!

По сельской дороге в холодной пыли, Под черными соснами, в комьях земли, Два всадника скачут над бледной рекой, Два всадника скачут: Так сердце звучит, как им мчаться дано. Растаял их топот, а сердце стучит! Нисходит на шепот, но все ж не молчит, И, значит, они продолжают скакать! Способны умолкнуть, не могут смолкать. Два всадника мчатся в полночную мглу, Один за другим, пригибаясь к седлу, По рощам и рекам, по черным лесам, Туда, где удастся им взмыть к небесам.

Летит мошкара в золотое окно. Горячий приемник звенит на полу, И смелый гиллэспи подходит к столу. От черной педали до твердой судьбы, От шума в начале до ясной трубы, От лирики друга до счастья врага На свете прекрасном всего два шага. Я жизни своей не люблю, не боюсь, Я с веком своим ни за что не борюсь, Пускай что угодно вокруг говорят, Меня беспокоят, его веселят.

У каждой околицы этой страны На каждой ступеньке, у каждой стены, В недельное время, брюнет иль блондин, Появится дух мой, в двух лицах. И просто за смертью, на первых порах, Хотя бы вот так, как развеянный прах, Потомков застав над бумагой с утра, Хоть пылью коснусь дорогого пера. Два всадника скачут, их тени парят. Над сельской дорогой все звезды горят. Копщта суучат по застявшей земле.

Мужчина и жжмщима едут во мгле. Посвящается ялте История, рассказанная ниже, Правдива.